Птахх на проводе

/ 19:33 - Глянцевание действительности

Извините, совершенно нет времени написать что-то настоящее, поэтому расскажу проходное. Мне нужно было убраться дома и я запустил почти первую попавшуюся ссылку из ленты (спасибо, obezyana), которая оказалось дуэлью Николая Ускова (гл. редактор журнала GQ) и, видимо, известного телеведущего Александра Гордона. Секунданты — взрослые, кажется, люди; в большинстве своём, не законченные идиоты (за культуролога Сальникову не поручусь). Очень милый в своей нелюдимости философ Секацкий. И все эти, в принципе, не омерзительные люди, с пеной у рта целый час спорили, морально ли в наше время потреблять. Людей на стороне GQ обвинили в «пропаганде гламура», сетовали на незнание нищеты на местах и пытались пристыдить недостаточным вкладом в «консолидацию общества» (whatever that means).

Меня искренне удивил дискурс этой передачи. Что вообще означает новорусское слово «гламур»? Celebrity culture? Некоторые обвинители, тот же Гордон (Дон Кихот, ага, конечно), явно вели себя как celebrity, но ничего дурного в этом не видели. Возможно, разбираться уже поздно? «гламур», как пишут мне в ленте, уже больше года как вышел из тренда. Но противники «гламура» зачем-то всё равно целый час бились с людьми, открыто признающими что «гламур» уже неактуален. Про этом, мало кто из участников, в том числе на стороне обвинения, может посетовать на «обойдённость» или «периферийность» (за философа Секацкого не поручусь); все они люди богемные и, в нормальном смысле этого слова, успешные. То есть речь, кажется, идёт не о богеме, чего-то там не достигшей, воюющей с богемой преуспевшей. Наконец, никто так и не смог внятно объяснить, что, собственно, омерзительно-то в рекламе швейцарских часов или одежде haute couture. Прозвучала мысль, что аморально «пропагандировать» дорогие вещи нищему российскому среднему классу, но никто даже не подумал, что будет корректнее доверить рассудить этот вопрос самому среднему классу; чай, не дети малые.

Видимо, мы наблюдаем новый виток вытеснения политической, по сути, дискуссии за пределы фактически запрещённой в стране политики. Так и оказывается, что одни представители богемы упрекают других представителей богемы в том, что они не стирают бельё руками в холодной воде (как, якобы, 80% населения нашей просвещённой во всех отношениях страны), вместо того, чтобы задаться вопросом, кто, собственно, должен отвечать за сложившееся положение вещей. Точно так же, мне представляется, должны бы были выглядеть дискуссии западников и славянофилов в XIX веке; и те, и другие, лишённые возможности влиять на реальное положение в стране, насаженной на вертикаль власти, и вымещающие бессильную фрустрацию на противниках по эстетике.

/ 22:58 - Матрёшки на Темзе

Пьеса Тома Стоппарда «Хороший парень заслуживает доброго отношения» не является пьесой, в обычном смысле этого слова, поскольку её постановка подразумевает участие полного симфонического оркестра. Такой экстравагантный эксперимент предложил Стоппарду в 1974 году Андре Превин. Стоппард долго не мог решить, зачем ему нужен оркестр. По его словам, сначала он придумал миллионера с личным оркестром, потом решил, что оркестр должен быть вымышленным, после чего необходимость в миллионере тоже отпала. За пределами умозрительного эксперимента по скрещиванию жанров, не было, если разобраться, необходимости и в самой пьесе.

В 1976 году Стоппард встретился с советским диссидентом Виктором Файнбергом, боровшимся в тот момент за освобождение из советской психиатрической системы другого диссидента — Владимира Буковского. Встреча навела Стоппарда на мысль, что человек с оркестром может быть сумасшедшим, делящим палату с советским диссидентом; оркестр оказался как бы синонимом булгаковского хорового пения. Диссидента убеждают признаться в заблуждениях о советском образе жизни, а он упирается и объявляет голодовку до тех пор, пока, наконец, общество/оркестр/психушка не рассыпаются на части, как перезрелая тыква.

Обсуждение новой постановки Национального театра в английской прессе сосредоточилось в основном на обсуждении злободневности сюжета. В то время как одни критики назвали пьесу устаревшей и неактуальной, другие вспоминали очередного диссидента угодившего в уже российскую психушку и новорусский обычай по отстрелу журналистов. И те, и другие, привычно путались в российских реалиях и с наслаждением рифмовали psikhushka и babushka, что, в принципе, вполне точно соответствует и ассоциативному ряду рядового зрителя с берега Темзы. Со спектакля он мог унести действительно интересную хореографию, несколько броских световых решений и безграничное удивление поведением одного по-настоящему ненормального человека, которого не смогли убедить чуть-чуть приврать ни сосед-шизофреник, ни жалкий врач, ни плаксивый сын, посещающий отца по настоянию училки-комсомолки в сапожищах. Соорудив невероятную мешанину аллюзий, дискурсов и противопоставлений, Стоппард и компания забыли соорудить самое главное: объяснение, каким образом шестая часть суши может пребывать в тоталитарном дурдоме который десяток лет. Как бывает, очевидные нестыковки свалили на загадочную русскую душу.

Когда Владимира Буковского выпустили из СССР, он попал на одну из репетиций «Хорошего парня». Стоппард признаётся, что хотя Буковский и был крайне отзывчив и дружелюбен, его присутствие необычайно смутило и труппу, и писателя. Актёр, игравший диссидента, сорвался по ходу ключевого монолога и не смог продолжать.

К сожалению, в день нашего посещения, ни одного стоящего диссидента в зале, видимо, не оказалось.

/ 16:40 - Школа сценария: хэппи энд

Поскольку мне как-то раз приключилось написать о сюжетных параллелях «Ёжика в тумане» (1975) и «Соляриса» (1972), на тот старый пост регулярно капают комментарии ( о других источниках вдохновения для ёжика )

Отголоски этих разговоров недавно прозвучали вот тут у grandbadgerа. Построение Александрова дурацкое, как мы тут недавно обсуждали, антисемитское, далеко не лучшее что у него можно найти в дневнике. Меня больше заинтересовала даже не ещё одна ссылка на «Амаркорд», а комментарий Дм. Быкова к этому посту. Быков рассуждал о пошлости, с переменным, на мой вкус, успехом:

...что такое пошлость? Долго думал и наконец даю определение: пошлость — это когда человек делает что-то ради положительной самоидентификации. Ради того, чтобы принадлежать к определённому клану; ради того, чтобы себя уважать; ради того, чтобы об этом рассказывать и т.д. Поэтому публичная благотворительность — пошлость; восхищение пейзажами, разговоры о добре, споры до хрипоты о высоком и прекрасном — чудовищная пошлость. [...] делать вещи, которые «понравятся», будут восприняты как «чистые и светлые», — необыкновенно легко. И необыкновенно постыдно.

Я, возможно, неправильный человек, чтобы обсуждать тип пошлости, интересующий Быкова: слишком часто я нахожу себя делающим вещи из расстрельного списка приведённого выше. В частности, я очень люблю позитивные разрешения сюжетов. Именно поэтому меня удивило замечание о том, как легко делать положительные, «нравящиеся» вещи. У меня было прямо противоположное ощущение. Поэтому я стал думать о природе хэппи эндов.

Понятно, что само понятие очень расплывчатое, и мне придётся полагаться на ваше воображение. Понятно, что сюжеты строятся вокруг конфликта между героями и антигероями. В очень общем смысле, герои должны одержать верх в этом конфликте; если свободно переложить цитату из Таймс 1968 года в Википедии: «Герой должен восторжествовать над врагами с той же определённостью, с которой Давид должен убить Голиафа. Если бы Голиаф убил Давида, вся история потеряла бы смысл». Некоторые жанры страдают от хэппи эндов больше чем другие. К примеру, хэппи энд в боевике, как правило, не раздражает, поскольку сам конфликт, как правило, сформулирован условно. Джеймсу Бонду приходится преодолевать только то, что Джеймсу Бонду, в определённом смысле, по силам. Поэтому хэппи энд в боевике не шокирует, а воспринимается частью развлечения.

Таким образом, нужно сосредоточится на сюжетах, ставящих перед героями преграды непреодолимые. Либо герой недостаточно силён, либо злодеи/обстоятельства сильны чересчур. Как правило, все такие ситуации разрешаются богом из машины. Именно неубедительность этого решения и приводит к неудовлетворительности большинства шаблонных хэппи эндов. Зрители справедливо полагают, что простые решения непреодолимых ситуаций попросту неправдоподобны. Против хэппи энда восстают даже не наши религиозные воззрения, а наш жизненный опыт.

Тем не менее, можно вспомнить фильмы с небанальным хэппи эндом. «It's a Wonderful Life» (1946) Франка Капры может послужить отличной иллюстрацией. Фильм безусловно разрешается не пошло, хотя и сравнительно положительно. Причём, среди инструментов восстановления справедливости в фильме Капры выступает даже не абстрактный бог, а вполне конкретный ангел-хранитель. Как же Капре удалось разрешить проблему? Явно имеется два типа хэппи эндов: убедительные и не очень. В чём отличие между ними? я думаю, ответ можно свести к следующей метафоре:

Лемма о пророке. Иисус обречён с того момента, как он становится объектом преследования государственного аппарата Иудеи.

Невозможно построить сюжет, который убедительно выхватит Иисуса из лап Ирода, а, между тем, именно на этом строится почти всякий канонический хэппи энд. Любая попытка спасти Иисуса обречена по определению; нельзя убежать, нельзя спрятаться, отсидеться в кустах; любое такое разрешение сродни поражению. Нельзя устроить революцию, подпилить верёвку или крест, нельзя подменить Иисуса кем-то ещё. То есть, разумеется, история кинематографа знает тысячи преступлений, сродни перечисленным. Ни одно из них не выходит убедительно.

Большое зло на то и большое зло, что с ним нельзя сыграть в чапаевцев. Его можно лишь встретить лицом к лицу. Это неизбежно ведёт нас ко второй метафоре:

Лемма о большом зле. Противостояние героя большому злу всегда заканчивается смертью героя.

Я даже не шучу. Не слишком чётко представляя причину этого наблюдения, можно лишь предположить что самое главное, базовое, основное, психологичное зло, с которым знаком каждый из нас — смерть. Неизбежность смерти героя — возможно, не более чем отражение нашей смертности. К сожалению, убивая героя мы вступаем на шаткую почву нонконформизма. Хэппи энд по-определению не может сводиться к смерти героя. Есть целая большая школа мысли, по сути, ведущая к обыгрыванию различных видов трагедийного восприятия мира. Я не против таких взглядов, но нахожу свою жизнь достаточно полной трагичности, чтобы искать потрясений на стороне. Для себя я хочу хэппи энда, но не любого, а лишь того, который не будет насиловать мой здравый смысл.

К счастью для нас, классический источник предлагает и разрешение конфликта:

Теорема о хэппи энде. Суть нетривиального хэппи энда не в победе над злом, а в преодолении зла. Зло всегда побеждает. Ключ к настоящему хэппи энду заключается в способности героя восстать из мёртвых, переродиться, выйти за рамки противостояния.

Вмешательство сверхъестественных сил после смерти героя оказывается возможным и даже уместным именно потому, что мы находимся уже за гранью сюжета: герой умер. Так и торжество Иисуса — в его преодолении сюжета. Так гибнет и мальчик из «Принцессы Мононоке», получив пулю в сердце. Герой Капры гибнет несколько раз, первый раз — реально, бросившись в реку, и второй раз — виртуально, когда ангел показывает ему, что произошло бы, не родись он на свет. Сюжет после смерти героя неизбежно меняет тональность, катится по мистическим рельсам. По-прежнему очень важно не врать, но мистическое — это и есть то единственное пространство, где хэппи энд вообще возможен. Это очень хрупкий механизм, но другого нет вообще. Такое ощущение, будто само стремление к хэппи энду отражает наш протест против смерти, тягу к перерождению.

Вы, вообще, осознаёте, что упав в реку времени, ёжик умер? очень по-честному. Нет другого выхода из тумана.

/ 22:27 - * * *

Вчера умер Александр Александров, известный киносценарист, дневник которого grandbadger был одним из самых сильных моих впечатлений за последние месяцы. Этот дневник — заметки сильного, скорее не злого, а грубого, но, прежде всего, честного перед собой человека, которому безусловно было что рассказать о своей жизни. Понятно, что на вкус и цвет товарищи у меня не все; некоторым grandbadger покажется слишком резким, особенно если читать подряд. Но, если вы готовы рискнуть и располагаете временем, прочитайте, пожалуйста, хотя бы его реконструкцию последних лет жизни Пушкина: 1 2 3 4 5 6 и 7. Я не могу оценить историческую подоплёку описанных там событий, но в руках Александра Александрова дуэль и смерть Пушкина оказываются удивительно достоверной и человечной историей. Я иногда жалуюсь на ЖЖ, а, между тем, такие люди как Александров сделали ЖЖ местом, в котором просто хочется быть.

R.I.P.

/ 13:27 - * * *

Читаю ленту уже несколько недель и, кажется, осознал что не так в этом дивном новом ЖЖ. Очень не хватает честности. То есть она ещё есть, но совсем зачахла. Процветает враньё всех видов и сортов, ложь, неискренность, брехня, вздор и самообман. «Неправду» тут следует понимать даже не как вид уголовно наказуемой деятельности (тем более, что за правду у нас схлопотать гораздо проще). Беспокоит неправда на каком-то более важном уровне, как способ говорить не то, не так, и не о том. ЖЖ стал напоминать выставку индийских скульптур про не вижу, не слышу, и не скажу. Правду говорят тихо, как бы под нос, чтобы никто лишний не услышал. Если кто-то всё же скажет правду громко, начинаются надсадные вопли и кривляние, народные гуляния по костям. Очень завидую тем, кому удаётся существовать как бы независимо от карнавала. Трудно сохранять какой-то независимый стержень, ну, по крайней мере, мне трудно. Кажется, не мне одному.

В понедельник выпал первый снег, где-то по щиколотку, и почему-то не растаял тут же. Событие, для Лондона настолько необыкновенное, что обалдел и встал совершенно весь транспорт. В университете отменили на два дня занятия. Студенты с первого этажа так намаялись от ничегонеделанья, что соорудили перед своим окном улыбающегося снеговика. Поскольку «снеговики» жанр в местных краях незнакомый, снеговик получился неортодоксальным, как бы это сказать, «бёртоновским», больше подходящим к Хэллоуину. С улыбкой скорее зловеще-многообещающей, чем положительной. Я весь день просидел в пустом университете и пришёл домой совсем поздно. Брошенный снеговик мрачно стоял один на заснеженной лужайке и смотрел в окно к студентам.

Не знаю как вам, а мне всё время бывает очень трудно говорить правду. Не изворачиваясь, не прикрывая стыдные места, а просто как есть. Чехов писал Суворину, сейчас уже почти пошлость, о том как нужно по каплям выдавливать из себя раба. У меня получается правда по каплям. Причём враньё даётся очень легко, разве только из ушей не течёт. Это я такой странный или всё современное общество? Хороший вопрос. Как следует соврать — тоже в своём роде искусство. У Кая не получилось сложить «вечность» из букв «ж», «о», «п» и «а» именно потому, что ложь получалась ему неподъёмная. С другой стороны, работа продолжается, так, например, поэту Игорю Меламеду удалось недавно сложить слово «быдло» из букв «ч», «е», «р», «н» и «ь». И ничего, справился, ну, то есть, одурачил себя самого с нужной степенью убедительности. Всего за десять лет.

Дома, на третьем этаже, я показал жене одинокого снеговика за окном; мы как-то беззлобно о нём пошутили и легли спать. Утром была оттепель. Я выглянул посмотреть, сколько снега осталось на машине и испугался. Снеговик выгнул спину и скалился уже в наше окно. Напитанная Голливудом фантазия подсказала сразу несколько вариантов развития событий, один кровопролитнее другого. Поэтому мы вдвоём собрались и сбежали из ставшего неуютным дома. К вечеру какие-то лучи солнца, видимо, всё же попали по нечисти, так что на лужайке осталась только кучка серой грязи. Примерно как здесь, у fratrum.

Я думал об этом снеговике три дня. Может быть, его оскал — тоже штамп и неправда? ерунда насочинённая? Может быть, он просто хотел чуть больше тепла и света? Тьфу ты, вот пишу про тепло и опять неправда получается. Да и про свет, если разобраться как следует. Понимаете, о чём я, да? И так всё время.

/ 21:15 - Геббельс против критиков

Уже несколько часов подряд, с подачи berezin и labas читаю Геббельса. Началось всё с того, что berezin попытался понять, откуда взялась цитата, приписываемая Геббельсу:

«Критик должен быть готов и способен в любой момент и по первому требованию занять место критикуемого им и выполнять его дело продуктивно и компетентно; в противном случае критика превращается в наглую самодовлеющую силу и становится тормозом на пути культурного прогресса».

За несколько шагов, labas и magister_ разобрались, что приведённая цитата принадлежит Михаилу Веллеру («Ножик Серёжи Довлатова», 1994) и, возможно, является пересказом более ранней книги Льва Гинзбурга «Бездна» (1967):

«В Нюрнберге полиция схватила двух журналистов, которые неодобрительно высказались о варьете, состоявшем под покровительством Юлиуса Штрейхера. Журналистов доставили в варьете, загримировали и приказали петь и плясать вместо раскритикованных ими актеров. Естественно, что они «провалились» и публика «с позором» прогнала их со сцены. Этот случай был позднее использован Геббельсом, который объявил критику «грязной еврейской затеей» и выпустил специальный приказ, согласно которому «каждый критик должен быть готов в любую минуту и по первому требованию заместить тех, кого он критикует; в противном случае критика теряет свой смысл — она становится наглой, самонадеянной и тормозит развитие культуры».

( Между цитатами Гинзбурга и Веллера более чем сиюминутная схожесть )

Декрет Геббельса начинается любопытной жалобой на то, что критики «не исправились» за предоставленные им четыре года. Скорее всего, он ссылается на принципы, декларированные им в 1933 году при создании министерства Народного Просвещения и Пропаганды. Особенно чётко они выражены им в речи 15 марта 1933 года:

«Я должен, господа, просить вас об одолжении. Если вы считаете нужным критиковать Правительство, вы должны делать это таким образом и в таком тоне, чтобы не предоставлять врагам Правительства у нас, или за рубежом, возможности процитировать вас и, таким образом, сказать что-либо критическое, не рискуя запретом. [...] Это не должно происходить. Конечно, вы можете критиковать правительство, но при этом вы не должны упускать из вида интересы самого Правительства; вы обязаны обеспечить, чтобы одно не вредило другому. Недостаточно просто следить за тем, чтобы действия Правительства были известны народу, потому что у Правительства есть сотни способов добиться этого самостоятельно. Вы также должны считать своей первостепенной задачей популярно объяснять народу, зачем Правительство прибегло к таким действиям» (D. Welch (1993) "The Third Reich. Politics, and Propaganda", p. 179).

Параллели с современным российским информационным пространством очевидны.

Впрочем, самым любопытным комментарием по поводу антикритической деятельности нацистского правительства отметился Бертольт Брехт. В одном из своих стихотворений он написал, что Геббельс запретил театральную критику для того, чтобы сделать невозможной критику народом правительства.

Видите ли, Брехт считал, что большая часть политических достижений нацистского правительства лежала именно в области театра.

/ 02:18 - Сборная солянка

Не подумайте, будто мне обычно нечего сказать, это не так. В жизни я всё время бормочу и балагурю, особенно если меня окружают люди, которых я не боюсь, что укусят. Но между мной и ЖЖ есть такая китайская стенка, вокруг которой по мелочи таскать забегаешься. Проще помолчать. Зато уж когда накапливается что-то заслуживающее контейнерной перевозки, убегаете вы, мои горячо любимые почитатели и наполовинебросатели. Ну да, всё знаю, сам такой же. ( О ОО )

Вообще, парадоксально, до чего же насколько нынешняя российская верхушка неспособна формировать самостоятельные метафоры и смыслы. Мертворожденные «Наши», все виды партийных Россий — могучая, единая, никем непобедимая. Все посторонние голоса и смыслы настолько гладко вычищены из информационного пространства, что малейшие заусенцы начинают обретать смыслы вселенских откровений. Каждый неосторожный плевок рождает оргазмы эзоповских смыслов. Так и сломанный Томский передатчик ТВ-3, крутивший новогоднюю сетку вещания с обращением Медведева на протяжении недели, кажется не столько белой горячкой и «Днём сурка», сколько отголоском брежневской программы «Время» и бесконечного «Лебединого озера».

Под шумок, аполитичный Мумий Тролль написал свою лучший куплет за десятилетие. «Небо цвета сталь, листьев чёрный лес. Мы идём гулять, зимний день, и я замэрз. Было бы теплей, кабы это был Лос Анджелес; Калифорния снится, а пока мы все в сугробах до небес.»

Слушателей для неё, что характерно, он ищет в США.

/ 17:08 - Шляпник и премьер

Мне представляется, что если я когда-нибудь стану писать книгу, она непременно должна оказаться блеклым вариантом «Лженауки суеверий» Томаса Брауна (Thomas Browne; «Pseudodoxia Epidemica»), книги, по сути, ни о чём и обо всём сразу, ёмкой истории идей и заблуждений. Что может быть увлекательнее, чем разгребание вековых накоплений пыли на содержимом наших умов? Поэтому так чертовски приятно бывает находить иногда жжурналы единомышленников по эстетике, людей вроде shkrobius. Я окунулся в его жжурнал как запойный алкоголик, мечась между апологией науки и разделением между прекрасным и возвышенным (sublime), даже нафантазировал свою собственную эстетическую теорию естествознания, но вы же, лодыри, не станете ничего читать по-английски. Возможно, я когда-нибудь соберусь и мстительно вывалю вам в ленту перевод (без лжекатов!), а сейчас разговор пойдёт на совсем другую тему.

В одном из своих постов shkrobius очень тонко подметил, что дежурный антисемитизм Чарльза Доджсона, более известного как Льюиса Кэрролла, автора «Алис», отдаёт некоторым равнодушием к евреям вообще. Если вспомнить евреев Шекспира, или, допустим, современника Кэрролла — Диккенса, еврейские шутки Кэрролла выглядят действительно беззубыми. shkrobius также предлагает и свою гипотезу, объясняющую этот казус тем, что Кэрролл не имел ничего против евреев, которых ему едва ли приходилось встречать в своей замкнутой жизни оксфордского дона, но сильно недолюбливал самого успешного еврея Великобритании, дважды премьер-министра и большого друга королевы Виктории — Бенджамина Дизраэли (Benjamin Disraeli).

К сожалению, аргументировать это построение оказалось практически нечем. Кэрролл ни разу явно не высказывался о Дизраэли, ни в своих дневниках или письмах, ни в своих книгах. Исследователи оригинальных иллюстраций Джона Тэнниела (John Tenniel) к «Алисе в зазеркалье» пишут о двух возможных ссылках на Дизраэли. Во-первых, сосед Алисы по купе, господин одетый в белую бумагу, действительно похож на Дизраэли внешне. Первым это отметил видный алисовед Уильям Эмпсон (William Empson) в 1935 году, и его теория не вызвала существенных возражений. Во-вторых, бесконечная битва льва с единорогом, бесспорно, могла напомнить многим викторианским читателям парламентские битвы между Дизраэли и его вечным оппонентом Уильямом Гладстоуном (William Gladstone), продолжавшиеся несколько десятилетий. Козлиная бородка у единорога, напоминавшая козлиную бородку, которую Дизраэли отрастил в пожилом возрасте, навела многих исследователей на мысль, что единорог тоже может был быть ссылкой на еврейского премьера. Исследователь иллюстраций Тэнниела Майкл Хэнчер (Michael Hancher) возражает на том основании, что козлиная бородка присутствует у всех геральдических единорогов, хотя его аргумент говорит лишь о том, что бороду единорогу пририсовывать специально не пришлось. Обратите, кстати, внимание, что издательство университета Огайо выложило роскошную монографию Хэнчера в открытий доступ — браво, ничего не скажешь.

Если вы думали, что приведённые аргументы были слабыми, слушайте дальше. Существуют также теории что шляпник с безумного чаепития тоже мог быть намёком на Дизраели. Некоторое визуальное сходство, действительно, присутствует:

Рисунки слева и в центре — шляпник Джона Тэнниела (1854-5). Рисунок справа — «Дизраэли» Филиппa Три (Philip H. Tree; 1860).
однако, как отмечает и shkrobius, на таком сходстве далеко не уедешь. Некоторые вполне справедливо считают, что шляпник не меньше похож и на Гладстоуна. Некоторые люди думают ещё, что шляпник был срисован с некоего известного в Оксфорде чудака, Теофалиса Картера (Theophilus Carter), изобретателя переворачивающейся кровати-будильника, хотя подробности, изложенные в уже упомянутой книге Хэнчера скорее скучны, нежели убедительны.

Невзирая на недостаток явных признаний, чтение сумасшедшего чаепития в предположении что шляпник это и есть Дизраэли становится весьма увлекательным занятием. Тут же становится уместным необыкновенное остроумие шляпника. Замечание шляпника о том, как «год для него тоже тянется о-очень долго» невольно напоминает о том, как Дизраэли стал министром финансов (Chancellor of the Exchequer) в феврале 1852 года и, после череды громких скандалов, потерял должность уже в декабре (не забывайте, на дворе 1854, и Дизраэли не станет премьером ещё долгие четырнадцать лет). Постоянное пересаживание шляпника вокруг стола может намекать на непрерывную смену занятий и должностей самим Дизраэли. Наконец, признание шляпника о том, как он «убил Время» и подчёркивание, что Время — мужского пола, повторяет историю с выдающимся либеральным консерватором Робертом Пилом (Robert Peel), карьеру которого в парламенте, фактически, прикончило красноречие консервативного консерватора Дизраэли. С приходом Дизраэли во главу консервативной партии время в ней, действительно, встало! Даже призывы бубновой королевы (читай, Виктории) к казни шляпника, не так уж и далеки от отзывов самой королевы (очень любившей Пила) о начинающем политике Дизраэли в 1846: «Ох уж этот невыносимый м-р Д'Израэли!»

Ну а самую главную, на мой вкус, фигу в кармане, кажется, умудрились пропустить вообще все. Начнём с того, что шляпник, совершенно очевидно, большой франт (см., например, илл. справа). Большим франтом, стилягой, денди был в своё время и Дизраэли, славившийся в молодости не столько ораторскими данными, сколько своей экстравагантностью. Современник писал в 1833 году: «[Дизраэли был одет в] чёрный вельветовый пиджак отделанный атласом, фиолетовые брюки с золотыми лампасами, алый жилет, длинные кружевные манжеты [...] и белые перчатки с кольцами». Но франтов в то просвещённое время было много, в то время как Дизраэли — только один. Именно поэтому Тэнниел оставляет ещё одну подсказку: шляпа у нашего франта оказывается с ценником «10/6» — десять шиллингов, шесть пенсов! Что же это за такой франт с ярлыком на шляпе? Википедия лепечет о глупости шляпника, который взял шляпу с витрины и забыл снять ярлык. Там же произведён головокружительный перевод из викторианских додесятичных фунтов в фунты десятичные, затем в доллары образца 1974 года и, наконец, в современные доллары. Вывод исследования? шляпа была недешёвой, и, видимо, неплохой.

Я не мог поверить, чтобы так чётко вписанная деталь могла быть настолько бессмысленной и стал разбираться в ценообразовании девятнадцатого века. И удача улыбнулась мне, вот здесь, на сайте Британской библиотеки. Оказывается, книгопечатание в викторианской Великобритании, как, наверное, и везде в то время, оставалось сравнительно затратным бизнесом, так что стоимость большинства книг была недоступна даже среднему классу. Поэтому стандартной практикой считалось разбивать книги на, как правило, три небольших томика, каждый из которых продавался по 10 шиллингов и 6 пенсов. Понимаете? ценник на шляпе шляпника соответствует цене викторианского бестселлера! И этот намёк уже намного сильнее, потому что Дизраэли ворвался в лондонскую жизнь не политиком, не денди, а именно популярным, изначально анонимным, автором одного из первых романов о жизни света «Вивиан Грэй». Публикация романа разразилась скандалам, во многом схожим с недавней российской публикацией романа «Духless», поскольку наряду с многочисленными намёками, издёвками и разоблачениями, молодому Дизраэли совершенно не удалось скрыть того факта, что о жизни лондонского бомонда он знал только понаслышке. Свою крайне успешную литературную карьеру Дизраэли продолжал с 1826 вплоть до конца 1840-х, причём она служила его основным источником доходов до женитьбы в 1839 году.

Так что, не знаю за вас, но, по крайней мере, для меня, шляпник в бестселлерном цилиндре теперь навсегда останется франтом, бульварным писателем, выдающимся политиком, дважды премьером Великобритании, и просто евреем, Бенджамином Дизраэли.

/ 16:26 - * * *

Идёт театральное представление в среднестатистическом провинциальном театре. Аншлаг. Старательно изготовленные декорации освещены специальным высокохудожественным светом. Актёры ходят по сцене и восклицают патетические вещи. И вот, после очередной, особенно увесистой реплики, действие замирает. Становится ясно, что пьеса закончилась и больше ничего произойти не может. Повисает пауза.

Может быть, вы думаете, что в этот момент публика взрывается аплодисментами? Или, может быть, вы думаете, что зал достаёт заранее приготовленные помидоры и начинает метать их на сцену со свистом и улюлюканьем? Нет, дорогие мои, всё совершенно не так. Зрители, все как один, совершенно беззвучно встают и стройными рядами выходят вон из стремительно пустеющего зала.

/ 15:01 - Одинокая лиса желает познакомиться

Звериная тропа начиналась сразу за домом, за поросшей измятой травой парковкой с нашей старенькой машиной и парой ничьих ржавых колёс в кустах. Тропа извивалась мимо колёс, вокруг сплетений малиновой изгороди, и буквально в три шага упиралась в соседский забор. Точнее, упирался я, а тропа ныряла в подкоп под забором и уводила на чужую частную собственность. Почему-то Паддингтон не вполне разделяла радости открытия, что все окрестные кошки и собаки ходят на охоту вдоль нашего дома. Зато новая соседка, Джули, архетипическая бабулька с первого этажа, знала больше: «Почему кошки и собаки? это лисы! у них тропа проходит через наш двор; я часто вижу их по вечерам. Один раз они чуть не съели мою кошку. Бедолага висела когтями на подоконнике, а лисы внизу клацали зубами!»

Я, вообще, крепко сплю и ничего не слышал в первую ночь. Паддингтон спать не могла, потому что на рассвете кто-то долго и методично убивал, то ли зверя, то ли дикую злую птицу. Птица кричала, как, наверное, может кричать женщина в которую втыкают ножик, один раз, другой, третий, отчаянно и монотонно. Паддингтон литературовед, поэтому она вспомнила Кольриджа, где «женщина о демоне рыдала». То есть, это у Бальмонта женщина рыдала, потому что звуки у Кольриджа были намного неприличней. Я вспомнил о тропе, о кошках и лисах. Трудно было вообразить, чтобы кошка могла одолеть хоть какую-нибудь заслуживающую уважения птицу, но лиса, охотящаяся на хищных пернатых, казалась совсем уже сказочным животным.

Через несколько дней вопли были настолько громкими, что проснулся и я. Крики неслись по предрассветному небу над спальным районом. Птица или нет; я успокаивал себя тем, что никакая женщина не выдержит таких мучений, так долго. В криках было что-то чудовищно неживое, напоминавшее звуковой эффект в дешёвой компьютерной игре. Спать больше не хотелось.

Я застал старушку возящейся в садике напротив дома. «Проклятые лисы,» — сказала она, только меня увидев. «Повадились воровать использованные подгузники с помойки у яслей на соседней улице. Тащат по десятку за ночь, и бросают у меня под окном. Как будто они мёдом для них намазаны.» Подгузники были любовно разложены вдоль цветочной клумбы. Джули хватала их специальными щипцами, которые я раньше видел только у мусорщиков, и складывала в чёрный пластиковых мешок. Мне хотелось поддержать Джули в её гневе, но обсуждать лис с подгузниками было слишком смешно. «Они ещё и убивают кого-то по ночам,» — предложил я: «Жуткие крики по утрам». «Никого они там не убивают,» — раздражённо отозвалась старушка. «Сами вопят. У них сейчас сезон. Свободные самки призывают самцов».

А woman wailing for her demon-lover. Вот такой Кольридж.

А наша местная лиса кричит так (500 Кб).